Храм свт.Феодосия ЧерниговскогоХрам свт.Феодосия Черниговского
тел. 066-996-2243
 
День за днем
О смысле
Библиотека
Воскресная школа
Милосердие
Сервисы сайта
Главная >> Статьи >> Книжная полка >> Иван Шмелев. Лето Господне. Чистый понедельник.

Иван Шмелев. Лето Господне. Чистый понедельник.

Иван Шмелев. Лето Господне. Чистый понедельник.

Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет, холодный, скучный.

Да, сегодня Великий Пост.

Розовые занавески, с охотниками и утками, уже сняли, когда я спал, и оттого так голо и скучно в комнате.
Сегодня у нас Чистый Понедельник, и все у нас в доме чистят.
Серенькая погода, оттепель.
Капает за окном - как плачет. Старый наш плотник - "филонщик" Горкин, сказал вчера, что масленица уйдет - заплачет. Вот и заплакала - кап... кап…кап... Вот она!

- Косого ко мне позвать! - слышу я крик отца, сердитый.
Отец не уехал по делам: особенный день сегодня, строгий, - редко кричит отец.
Случилось что-нибудь важное.
Но ведь он же его простил за пьянство, отпустил ему все грехи: вчера был прощеный день.
И Василь-Василич простил всех нас, так и сказал в столовой на коленках - "всех прощаю!".
Почему же
кричит отец?

Отворяется дверь, входит Горкин с сияющим медным тазом. А, масленицу выкуривать!
В тазу горячий кирпич и мятка, и на них поливают уксусом.
Старая моя нянька Домнушка ходит за Горкиным и поливает, в тазу шипит, и подымается
кислый пар, - священный. Я и теперь его слышу, из дали лет.
Священный... - так называет Горкин. Он обходит углы и тихо колышет тазом. И надомной
колышет.

- Вставай, милок, не нежься... - ласково говорит он мне, всовывая таз под полог.
- Где она у тебя тут, масленица-жирнуха... мы ее выгоним.
Пришел Пост - отгрызу у волка хвост.
На постный рынок с тобой поедем, Васильевские певчие петь будут - "душе моя, душе моя" - заслушаешься.
Незабвенный, священный запах. Это пахнет Великий Пост. И Горкин совсем особенный, - тоже священный будто. Он еще до свету сходил в баню, попарился, надел все чистое, - чистый сегодня понедельник! - только казакинчик старый: сегодня все самое затрапезное наденут, так "по закону надо".
И грех смеяться, и надо намаслить голову, как Горкин.
Он теперь ест без масла, а голову надо, по закону, "для молитвы".
Сияние от него идет, от седенькой бородки, совсем серебряной, от расчесанной головы.
Я знаю, что он святой.
Такие - угодники бывают. А лицо розовое, как у херувима, от чистоты.
Я знаю, что он насушил себе черных сухариков с солью, и весь пост будет с ними пить
чай - "за сахар".

- А почему папаша сердитый... на Василь-Василича так?
- А, грехи... - со вздохом говорит Горкин. - Тяжело тоже переламываться, теперь все строго, пост.
Ну, и сердются. А ты держись, про душу думай. Такое время, все равно как последние дни пришли... по закону-то!
Читай - "Господи-Владыко живота моего". Вот и будет весело.
И я принимаюсь читать про себя недавно выученную постную молитву.

В комнатах тихо и пустынно, пахнет священным запахом.
В передней, перед красноватой иконой Распятия, очень старой, от покойной прабабушки, которая
ходила по старой вере, зажгли постную, голого стекла, лампадку, и теперь она будет негасимо гореть до Пасхи. Когда зажигает отец, - по субботам он сам зажигает все лампадки, - всегда напевает приятно-грустно: "Кресту Твоему поклоняемся, Владыко", и я напеваю за ним, чудесное:

И свято-е... Воскресе-ние Твое Сла-а-вим!

Радостное до слез бьется в моей душе и светит, от этих слов.
И видится мне, за вереницею дней Поста, - Святое Воскресенье, в светах.
Радостная молитвочка! Она ласковым счетом светит в эти грустные дни Поста.
Мне начинает казаться, что теперь прежняя жизнь кончается, и надо готовиться к той жизни, которая будет... где? Где-то, на небесах. Надо очистить душу от всех: грехов, и потому все кругом - другое.
И что-то особенное около нас, невидимое и страшное.
Горкин мне рассказал, что теперь - "такое, как душа расстается с телом".
Они стерегут, чтобы ухватить душу, а душа трепещет и плачет - "увы мне, окаянная я!"
Так и в ифимонах теперь читается.

- Потому они чуют, что им конец подходит, Христос воскреснет!
Потому и пост даден, чтобы к церкви держаться больше, Светлого Дня дождаться.
И не помышлять, понимаешь. Про земное не помышляй! И звонить все станут: помни...по-мни!.. - поокивает он так славно.

В доме открыты форточки, и слышен плачущий и зовущий благовест - по-мни.. по-мни...
Это жалостный колокол, по грешной душе плачет. Называется - постный благовест.
Шторы с окон убрали, и будет теперь по-бедному, до самой Пасхи.
В гостиной надеты серые чехлы на мебель, лампы завязаны в коконы, и даже единственная картина, - "Красавица на пиру", - закрыта простынею.

Преосвященный так посоветовал. Покачал головой печально и прошептал: "греховная и соблазнительная картинка!" Но отцу очень нравится - такой шик!
Закрыта и печатная картинка, которую отец называет почему-то -"прянишниковская", как старый дьячок пляшет, а старуха его метлой колотит.
Эта очень понравилась преосвященному, смеялся даже.
Все домашние очень строги, и в затрапезных платьях с заплатами, и мне велели надеть курточку с
продранными локтями. Ковры убрали, можно теперь ловко кататься по паркетам,
но только страшно, Великий Пост: раскатишься - и сломаешь ногу.
От "масленицы" нигде ни крошки, чтобы и духу не было.
Даже заливную осетрину отдали вчера на кухню.
В буфете остались самые расхожие тарелки, с бурыми пятнышками-щербинками, - великопостные.
В передней стоят миски с желтыми солеными огурцами, с воткнутыми в них зонтичками укропа, и с рубленой капустой, кислой, густо посыпанной анисом, - такая прелесть.
Я хватаю щепотками, - как хрустит! И даю себе слово не скоромиться во весь пост.
Зачем скоромное, которое губит душу, если и без того все вкусно?
Будут варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и шепталой, горох, маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые баранки,"кресты" на Крестопоклонной... мороженая клюква с сахаром, заливные орехи, засахаренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный, пастила рябиновая, постный сахар - лимонный, малиновый, с апельсинчиками внутри, халва... А жареная гречневая каша с луком, запить кваском!
А постные пирожки с груздями, а гречневые блины с луком по субботам... а кутья с мармеладом в первую субботу, какое-то "коливо"!
А миндальное молоко с белым киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а...великая кулебяка на
Благовещение, с вязигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная калья, с кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками... а моченые яблоки по воскресеньям, а талая, сладкая-сладкая "рязань"... а "грешники", с конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри!..
Неужели и т а м, куда все уходят из этой жизни, будет такое постное!
И почему все такие скучные? Ведь все - другое, и много, так много радостного.
Сегодня привезут первый лед и начнут набивать подвалы, - весь двор завалят. Поедем
на "постный рынок", где стон стоит, великий грибной рынок, где я никогда не был...
Я начинаю прыгать от радости, но меня останавливают:

- Пост, не смей! Погоди, вот сломаешь ногу.

Мне делается страшно. Я смотрю на Распятие. Мучается, Сын Божий! А Бог-то как же... как же Он допустил?..

Чувствуется мне в этом великая тайна - Б о г.

В кабинете кричит отец, стучит кулаком и топает. В такой-то день! Это он на Василь-Василича. А только вчера простил. Я боюсь войти в кабинет, он меня непременно выгонит, "сгоряча", - и притаиваюсь за дверью.
Я вижу в щелку широкую спину Василь-Василича, красную его шею и затылок. На шее играют складочки, как гармонья, спина шатается, а огромные кулаки выкидываются назад, словно кого-то отгоняют, - злого духа? Должно быть, он и сейчас еще "подшофе".

- Пьяная морда! - кричит отец, стуча кулаком по столу, на котором подпрыгивают со звоном груды денег. - И посейчас пьян?! В такой-то великий день!
Грешу с вами, с чертями, прости, Господи! Публику чуть не убили на катаньи?! А где был болван-приказчик? Мешок с выручкой потерял... на триста целковых!
Спасибо, старик-извозчик, Бога еще помнит привез... в ногах у него забыл?! Вон в деревню, расчет!..

- Ни в одном глазе, будь-п-кой-ны-с... в баню ходил-парился... чистый понедельник-с... все в бане, с пяти часов, как полагается... -докладывает, нагибаясь, Василь-Василич и все отталкивает кого-то сзади. - Посчитайте...все сполна-с... хозяйское добро у меня... в огне не тонет, в воде не горит-с... чисто-начисто...

- Чуть не изувечили публику! Пьяные, с гор катали? От квартального с Пресни записка мне...
Чем это пахнет? Докладывай, как было.

- За тыщу выручки-с, посчитайте. Билеты докажут, все цело. А так было.
Я через квартального, правда... ошибся... ради хозяйского антиресу.
К ночи пьяные навалились, - катай! маслену скатываем! Ну скатили дилижан, кричат - жоще!
Восьмеро сели, а Антон Кудрявый на коньках не стоит, заморился с обеда, все катал... ну, выпивши маленько...

- А ты, трезвый?

- Как стеклышко, самого квартального на санках только прокатил, свежий был... А меня в плен взяли!
А вот так-с. Навалились на меня с Таганки мясники... с блинами на горы приезжали, и с кульками...
Очень я им пондравился...

- Рожа твоя пьяная понравилась! Ну, ври...

- Забрали меня силом на дилижан, по-гнал нас Антошка... А они меня поперек держут, распорядиться не дозволяют. Лети-им с гор...не дай Бог... вижу, пропадать нам...
Кричу - Антоша, пятками режь, задерживай!
Стал сдерживать пятками, резать... да с ручки сорвался, под дилижан, а дилижан три раза перевернулся на всем лету, меня в это место... с кулак нажгло-с...
А там, дураки, без моего глазу... другой дилижан выпустили с пьяными.
Петрушка Глухой повел... ну, тоже маленько для проводов масленой не вовсе тверезый...
В нас и ударило, восемь человек! Вышло сокрушение, да Бог уберег, в днище наше ударили, пробили, а народ только пораскидало...
А там третий гонят, Васька не за свое дело взялся, да на полгоре свалил всех, одному ногу зацепило, сапог валеный, спасибо, уберег от полома. А то бы нас всех побило... лежали мы на льду, на самом на ходу... Ну, писарь квартальный стал пужать, протокол писать, а ему квартальный воспретил, смертоубийства не было! Ну, я писаря повел в листоран, а газетчик тут грозился пропечатать
фамилию вашу...и ему солянки велел подать... и выпили-с!
Для хозяйского антиресу-с.
А квартальный велел в девять часов горы закрыть, по закону, под Великий Пост, чтобы было тихо и благородно... все веселения, чтобы для тишины.

- Антошка с Глухим как, лежат?

- Уж в бане парились, целы. Иван Иваныч фершал смотрел, велел тертого хрену под затылок.
Уж капустки просят. Напужался был я, без памяти оба вчерась лежали, от... сотрясения-с!
А я все уладил, поехал домой, да... голову мне поранило о дилижан, память пропала...один мешочек мелочи и забыл-с... да свой ведь извозчик-то, сорок лет ваше семейство знает!

- Ступай... - упавшим голосом говорит отец. - Для такого дня расстроил... Говей тут с вами!..
Постой... Нарядов сегодня нет, прикажешь снег от сараев принять... двадцать возов льда после обеда пригнать с Москва-реки, по особому наряду, дашь по три гривенника.
Мошенники! Вчера прощенье просил, а ни слова не доложил про скандал! Ступай с глаз долой.

Василь-Василич видит меня, смотрит сонно и показывает руками, словно хочет сказать: "ну, ни за что!" Мне его жалко и стыдно за отца: в такой-то великий день, грех!

Я долго стою и не решаюсь - войти? Скриплю дверью. Отец, в сером халате, скучный, - я вижу его нахмуренные брови, - считает, деньги. Считает быстро и ставит столбиками.
Весь стол в серебре и меди. И окна в столбиках.
Постукивают счеты, почокивают медяки и- звонко - серебро.

- Тебе чего? - спрашивает он строго. - Не мешай. Возьми молитвенник, почитай.
Ах, мошенники... Нечего тебе слонов продавать, учи молитвы!

Так его все расстроило, что и не ущипнул за щечку.

В мастерской лежат на стружках, у самой печки, Петр Глухой и Антон Кудрявый.
Головы у них обложены листьями кислой капусты, -"от угара".
Плотники, сходившие в баню, отдыхают, починяют полушубки и армяки.
У окошка читает Горкин Евангелие, кричит на всю мастерскую, как дьячок.
По складам читает. Слушают молча и не курят: запрещено на весь пост, от Горкина; могут идти на двор. Стряпуха, стараясь не шуметь и слушать, наминает в огромных чашках мурцовку-тюрю.
Крепко воняет редькой и капустой. Полупудовые ковриги дымящегося хлеба лежат горой.
Стоят ведерки с квасом и с огурцами. Черные часики стучат скучно. Горкин читает-плачет:

- ..и вси... свя-тии... ангелы с Ним.

Поднимается шершавая голова Антона, глядит на меня мутными глазами, глядит на ведро огурцов на лавке, прислушивается к напевному чтению святых слов... - и тихим, просящим, жалобным голосом говорит стряпухе:

- Ох, кваску бы... огурчика бы...

А Горкин, качая пальцем, читает уже строго:

"Идите от Меня... в огонь вечный... уготованный диаволу и аггелам
его!.."

А часики, в тишине, - чи-чи-чи...

Я тихо сижу и слушаю.

После унылого обеда, в общем молчании, отец все еще расстроен, - я тоскливо хожу во дворе и ковыряю снег. На грибной рынок поедем только завтра, а к ефимонам рано.
Василь-Василич тоже уныло ходит, расстроенный.
Поковыряет снег, постоит. Говорят, и обедать не садился. Дрова поколет, сосульки метелкой посбивает... А то стоит и ломает ногти. Мне его очень жалко. Видит меня, берет лопаточку, смотрит на нее чего-то и отдает - ни слова.

- А за что изругали! - уныло говорит он мне, смотря на крыши. - Расчет, говорят, бери... за тридцать-то лет! Я у Иван Иваныча еще служил, у дедушки... с мальчишек... Другие дома нажили, трактиры пооткрывали с ваших денег, а я вот... расчет! Ну, прощусь, в деревню поеду, служить ни у кого не
стану.
Ну, пусть им Господь простит...

У меня перехватывает в горле от этих слов. За что?! и в такой-то день!
Велено всех прощать, и вчера всех простили и Василь-Василича.

- Василь-Василич! - слышу я крик отца и вижу, как отец, в пиджаке и шапке, быстро идет к сараю, где мы беседуем. - Так как же это, по билетным книжкам выходит выручки к тысяче, а денег на триста рублей больше? Что за чудеса?..

- Какие есть - все ваши, а чудесов тут нет, - говорит в сторону, и строго, Василь-Василич.
- Мне ваши деньги... у меня еще крест на шее!

- А ты не серчай, чучело... Ты меня знаешь. Мало ли у человека неприятностей.

- А так, что вчера ломились на горы, масленая... и задорные, не желают ждать... швыряли деньгами в кассыю, а билета не хотят... не воры мы, говорят! Ну, сбирали кто где. Я изо всех сумок повытряс.
Ребята наши надежные... ну, пятерку пропили, может... только и всего. А я... я вашего добра...
Вот у меня, вот вашего всего!.. - уже кричит Василь-Василич и враз вывертывает карманы куртки.

Из одного кармана вылетает на снег надкусанный кусок черного хлеба, а из другого огрызок соленого огурца. Должно быть, не ожидал этого и сам Василь-Василич. Он нагибается, конфузливо подбирает и принимается сгребать снег. Я смотрю на отца. Лицо его как-то осветилось, глаза блеснули.
Он быстро идет к Василь-Василичу, берет его за плечи и трясет сильно, очень сильно.
А Василь-Василич, выпустив лопату, стоит спиной и молчит. Так и кончилось. Не сказали они ни слова.
Отец быстро уходит.

А Василь-Василич, помаргивая, кричит, как всегда, лихо:
- Нечего проклажаться! Эй, робята... забирай лопаты, снег убирать...
лед подвалят - некуда складывать!

Выходят отдохнувшие после обеда плотники. Вышел Горкин, вышли и Антон с Глухим, потерлись снежком. И пошла ловкая работа. А Василь-Василич смотрел и медленно, очень довольный чем-то, дожевывал огурец и хлеб.

- Постишься, Вася? - посмеиваясь, говорит Горкин. - Ну-ка покажи себя, лопаточкой-то... блинки-то повытрясем.

Я смотрю, как взлетает снег, как отвозят его в корзинах к саду. Хрустят лопаты, слышится рыканье, пахнет острою редькой и капустой.

Начинают печально благовестить - помни... по-мни... - к ефимонам.

- Пойдем-ка в церкву, Васильевские у нас сегодня поют, - говорит мне Горкин.
Уходит приодеться. Иду и я.

И слышу, как из окна сеней отец весело кличет:

- Василь-Василич... зайди-ка на минутку, братец.

Когда мы уходим со двора под призывающий благовест, Горкин мне говорит взволнованно, - дрожит у него голос:

- Так и поступай, с папашеньки пример бери... не обижай никогда людей.
А особливо, когда о душе надо... пещи. Василь-Василичу четвертной билет выдал для говенья... мне тоже четвертной, ни за что... десятникам по пятишне, а робятам по полтиннику, за снег. Так вот и обходись с людьми. Наши робята хо-рошие, они це-нют...

Сумеречное небо, тающий липкий снег, призывающий благовест... Как это давно было!
Теплый, словно весенний, ветерок... - я и теперь его слышу в сердце.

Декабрь 1927 - декабрь 1931
Праздники - Радости





Добавить комментарий:
Ваше имя *:

Ваш комментарий:



Введите число на картинке(защита от спама): 

Внимание! Тексты, содержащие ссылки сохранены не будут!


Святителю отче наш, Феодосие, моли Бога о нас!
Иван Шмелев. Лето Господне. Чистый понедельник. | Храм святителя Феодосия Черниговского
© 2009-2019 Храм свт.Феодосия Черниговского
(03179 Киев, ул. Чернобыльская, 2. тел. +38 066-996-2243)

По благословению Блаженнейшего Владимира, Митрополита Киевского и Всея Украины.

Главный редактор - протоиерей Александр Билокур , Ответственный редактор - Елена Блайвас, Технический редактор - Александр Перехрестенко

Rambler's Top100
Посетителей на сайте: 25