Храм свт.Феодосия ЧерниговскогоХрам свт.Феодосия Черниговского
тел. 066-996-2243
 
День за днем
О смысле
Библиотека
Воскресная школа
Милосердие
Сервисы сайта
Главная >> Статьи >> О вере, надежде, любви >> Диакон Андрей Кураев. Можно ли православным улыбаться?

Диакон Андрей Кураев. Можно ли православным улыбаться?

Диакон Андрей Кураев
Читайте также:
На сложные вопросы отвечает известнейший богослов современности диакон Андрей Кураев.
— Скажите, почему церковные люди такие неулыбчивые?

— Потому что в нашей Церкви уже произошла революция бассет-хаундов. Знаете такую собачку с вечно-грустными большими еврейскими газами?

Отчего-то в 90-х годах, на исходе ХХ столетия, уже выйдя из полосы гонений, мы где-то потеряли Православие. Произошла революция унылых пессимистов. «Феррапонтов» дух явно оттеснил дух «зосимов» (это если говорить терминами «Братьев Карамазовых»). Серафимово Православие, умеющее радоваться Богу, Пасхе и человеку, стало редкостью.

Греческое слово орто-доксия имеет два смысла: право-верие и право-прославление.
Можно быть правоверным и неправославным.
Быть православным — это значит стяжать умение правильно славить Господа, жить молитвой, радоваться ей.

Есть три типа молитвы.
Самый распространенный и самый низкий — просительный.
Почему самый низкий? Потому что просить Бога может даже атеист.
Я помню свою первую молитву в жизни, когда я был еще юным пионером и атеистом: «Господи, хоть бы учительница заболела!».

Вторая молитва, более высокая, — благодарственная: Господи, благодарю Тебя за те дары, что Ты мне дал. Здесь память о Боге уже начинает теснить заботу о себе, любимом. Такая молитва встречается уже гораздо реже просьб. В Евангелии мы помним, что только один из десяти исцеленных Христом прокаженных вернулся благодарить (Лк. 17). Но и в просительной молитве, и в благодарственной я на первом месте, Бог на втором.

А вот третья, славословящая молитва бескорыстна.
Но главное в ней то, что ее нельзя творить вдали от Бога.
Просить Бога можно из греховного и мрачного далека: «из глубины воззвах к Тебе, Господи».
Но славословить Бога можно только внутри Бога.
Славить Бога, петь может только сердце, которого Господь уже коснулся.

В Евангелии мы видим два случая, когда люди не просят Бога и не благодарят, а именно радуются Ему: при встрече апостолов с воскресшим Спасителем «горело… в нас сердце наше» (Лк. 24, 32).
И так же было на Фаворе: «Господи, хорошо нам здесь быть» (Мф. 17, 4).

Вот эта радость встречи — это и исток Православия, и его цель.

С другой стороны, еще с апостольских времен известно и обратное:

«молитва печального человека не имеет силы восходить к престолу Божию» (Ерм. Пастырь. Заповедь 5,10).
«Нельзя верить, стиснув зубы: это очень ненадежно и это оскорбление Господу… Великий подвиг сейчас — сохранить веру, и не угрюмую, точно загнанную в какой-то подвижнический тупик, а веру-любовь, любящую веру, веру, веселящуюся о своем Христе»[1].

У Иоанна Лествичника есть упоминание о людях, которые «одержимы бесом печали» (Лествица 5,29).

А преподобный Серафим Саровский говорил, что

«Как больной виден по цвету лица, так обладаемый страстию обличается от печали»[2]..

И напротив,
«Волю же Божью узнать легко по следующему признаку: если после молитвы, после серьезных размышлений Вы не чувствуете тяготы, печали, отвращения к делу, а чувствуете себя легко, с улыбкой, с легким сердцем помышляете о предлагаемом Вам деле, то — явный признак, что оно не против воли Божией» — делился своим опытом улыбки св. Николай Японский [3]..

Я помню, когда был еще семинаристом, то водил экскурсии по Троице-Сергиевой лавре. Официальные светско-советские экскурсоводы рассказывали историю монастыря так, как будто это была история какого-то строительно-монтажного управления: «Этот храм построен тогда-то; высота колокольни такая-то».
Я же старался познакомить именно с монастырем, с людьми.
И в конце такого дня я потом не раз спрашивал своих гостей: «Скажите, а что для вас было самым неожиданным из того, что вы сегодня увидели и услышали?»
И очень многие люди, для которых тот день был днем первого соприкосновения с Церковью, по раздумьи отвечали: «А знаешь, самым неожиданным оказалось то, что монахи — это, оказывается, радостные люди».

В те времена Лавра действительно была уникальнейшим местом на земле по концентрации счастливых людей на квадратный километр территории. Такая светлая, спокойная радость была в тогдашних монахах...

Сегодня же, заходя в новый монастырь, я прежде всего заглядываю в глаза монахам: не поселилась ли там застывшая мировая печаль. Если да — значит, что в этой обители людей не обнадеживают, а пугают. О таких монастырях приходские священники, напутствуя туда своих прихожан на паломничество, предупреждают: к святыням приложись, а монахов не слушай! [4].

Вот аналогичное воспоминание митрополита Кирилла:
«Лет шести-семи от роду я был привезен родителями в Псково-Печерский монастырь к известному в то время старцу Симеону. Помню, я страшно боялся этого старца, его кельи.
Но вот повели меня к нему, в высеченную в горе келью близ Успенского собора.
Войдя в помещение с маленьким окошечком, я увидел выходящего мне навстречу из другой комнаты старичка в светлом подрясничке.
Этот человек словно светился, знаете, как будто солнце заглянуло в тень.
Радостным, веселым, светящимся был старец Симеон, и это теплое воспоминание о встрече с ним я сохраню до конца своих дней. Тогда я сказал себе, что это, наверное, и есть святой человек.

Христианство — это вечная радость, но не нарочитая стодолларовая улыбка, а неоскудевающее радование о Господе и мире Божием.
Прямо противоположный и значительно более распространенный случай — одежда в черно-серо-коричневой гамме, мрачное выражение лица, ни тени улыбки.
Какое радование, разве это можно верующему человеку?
У меня есть родственница, которая меня по телефону все корит: «Почему ты улыбаешься, выступая по телевидению? Архиерею не полагается улыбаться».

Это глубоко ошибочное представление о том, каким должен быть облик христианина.

Взгляд верующего человека на жизнь отличается спокойствием и мудростью, а вера сообщает внутреннюю радость. У верующего во Христа нет причины посыпать главу пеплом.
Мы должны быть свободны от необходимости соответствовать ложному, фарисейскому пониманию благообразия.
Равным образом не следует и приходящих в Церковь молодых людей ставить в жесткие ограничивающие рамки: отныне одеваться следует так, а не иначе, о веселье и радости надо забыть, от занятий спортом отказаться, светскую музыку больше не слушать.
Потому что, сковывая всеми возможными способами свободу движения вновь пришедших братьев и сестер, мы не только совершаем недопустимое и неразумное насилие над их волей, но и собственными руками отталкиваем от Церкви людей, ищущих Христовой Истины.
И чем мы в этом случае лучше иудейских законников, возлагавших на свой народ «бремена неудобоносимые» (Лк. 11. 46)?
Христос сказал им: «Вы — как гробы скрытые, над которыми люди ходят и не знают того» (Лк. 11. 44).
Да не прозвучат и над нашими главами таковые словеса в час великого суда наших дел» [6]..

Так почему же сегодня уставным выражением лица у слишком заметной части наших прихожан считаются тоскливые глаза бассет-хаунда?

Почему столь мрачны наши одежды?

Один из знаков катастрофы, которая с нами произошла, это революция в церковно-национальном костюме (национальный костюм и церковное платье для меня одно и то же, ибо с нацией можно встретиться только в храме, а не в метро).
Если в XIX веке женщины одевали в храм самые яркие, самые сарафанистые платья [6]., то сегодня, напротив, преобладают черно-коричневые тона. А где знаменитые «белые платочки»?
Сравните фотографии церковных служб сорокалетней давности и современную картину.
Именно белых платочков в храмах стало меньше.
Темные цвета стали основными. Верный знак перемены религиозной психологии.

Однажды меня потрясло письмо блаженного Августина.
Он жестко выговаривает одной своей прихожанке — Экдиции — за то, что та при живом муже стала носить черную одежду вдовы [7]..
Такой выговор означает, что в православных храмах пятого столетия по одежде можно было опознать: это — девица, это мужняя жена, а это — вдовица.
Но в наших храмах, судя по одежде, теперь все вдовицы. Начиная с трехлетнего возраста!

Однотонно мрачный стиль наших церковных одежд означает, что ушла культура праздника.
И это катастрофа не меньшая, чем демографическая.
Ушло радостное переживание народом своей веры.
«И дам этому народу сердце, иссушенное печалью, взор унылый и потухший, душу, снедаемую скорбью…» (Втор. 28,65; перевод с греческого). [8].

Вот, читаю как-то книжечку об одной новоявленной чудотворной иконе Божией Матери, и какая-то женщина говорит в этой брошюрке: «Когда чудотворную икону принесли к нам в храм, я как ее увидела, мне тут же захотелось умереть»[9]..
Но почему же ей, бедняжке, не хочется жить и работать во славу Божией Матери, почему сразу умирать?
Не слишком ли часто наши «мироносицы» так все и продолжают нести миро и слезы на могилу Того, Кто Всемогущ и Пасхален?

В какой морок мы впали, я вижу по тому, как церковные аудитории реагируют в случаях, когда обращаешь к ним простой вопрос: «Скажите, при каком именно царе-батюшке строилось так много храмов на Руси, как сейчас?».
Напоминаю: к началу 90-х годов в России (РСФСР) было порядка трех тысяч действующих храмов. Сегодня их — 16 000.
По тысяче храмов в год открывалось в годы тех «реформ», что принято сейчас проклинать! По три храма в день!

Да, большинство из них — восстановлены.
Но ведь любой строитель вам скажет, что восстановить труднее и дороже, чем построить заново.
И это не просто триумф современных строительных технологий.
Идет возрождение внутренней жизни Церкви, а не только ее кирпично-каменных оград.

К исходу 2003 года в России действовало 635 монастырей (312 мужских и 325 женских), не считая 167 монастырских подворий и 45 скитов. А в 1875 г. в Российской Империи (т. е. вместе с Украиной, Белоруссией, Грузией, Молдавией и т.д.) было 494 монастыря (350 мужских и 143 женских) [10]. А в 1988 году в России было только три с половиной монастыря: Троице-Сергиева Лавра, Псково-Печерский монастырь, Данилов монастырь в Москве и только начинала разворачиваться Оптина пустынь.
Значит, к концу 90-х годов темп открытия монастырей достиг сотни в год!

А ведь за каждым из нынешних насельников монастырей стоит как минимум десять тех, кто пробовал подъять монашеский крест, был послушником (или даже принял постриг), но через некоторое время все же ушел в мир.
Но давайте обратим внимание не на неудачу, а на сам факт такой попытки: Господь ведь и намерение лобзает! Сегодня в монастырях России около 8 000 человек [11]..
Значит, десятки тысяч людей в 90-е годы настолько искренне переживали обретение своей веры, что пробовали идти верхним, монашеским путем! Прибавим сюда тысячи молодых семинаристов, тысячи новых священников, пришедших на приходы без семинарского этапа, десятки тысяч женщин, оставивших мирской (пенсионный) покой или работу и ставших трудницами при храмах...
Нет, отнюдь не только внешнее возрождение церковной жизни происходит на наших глазах!

Так вот, когда я задаю вопрос церковным аудиториям — когда же еще знала Русь такой мощный и быстрый подъем церковной жизни, то в ответ если и слышу что-то конкретное, то только сдавленный шепот: «при Иване Грозном»...

У аввы Дорофея есть замечательное напоминание:

«каждый получает вред или пользу от своего душевного устроения, и никто другой не может повредить ему; но если мы и получаем вред, то вред сей происходит, как я сказал, от устроения души нашей. Положим, что кому-нибудь из городских жителей случилось стоять ночью на некотором месте.
И вот мимо него идут три человека.
Один думает о нем, что он ждет кого-нибудь, дабы пойти и соделать блуд; другой думает, что он вор;
а третий думает, что он позвал из ближнего дома некоего друга своего и дожидается, чтобы вместе с ним пойти куда-нибудь в церковь помолиться.
Вот трое видели одного и того же человека, на одном и том же месте, однако эти трое не составили о нем одного и того же мнения; но один подумал одно, другой другое, третий еще иное, и очевидно, что каждый сообразно со своим устроением»[12]..
Как тут не вспомнить ветхозаветного мудреца —
«Видяй право помилован будет» (Притч. 28,13, церковно-славянский перевод).

Так что же с нами произошло, что мы предпочитаем копить печалящие нас самих слухи и не замечать радостных перемен?
Жизнь таких людей прекрасно описана Толкиеном в «Сильмариллионе».
«Темный лорд» Моргот пленил доблестного воина Хурина. Но не убил.
«Горька была доля Хурина, ибо все, что узнавал Моргот об исполнении своих лиходейских замыслов, становилось известным и Хурину: только ложь была перемешана с правдой, и все, что ни было доброго, скрывалось либо искажалось…
И тогда молвила Мелиан: «О Хурин, Моргот оплел тебя чарами, ибо тот, кто взирает на мир глазами Врага, желая или не желая того, видит все искаженным».

В церковной среде добрые слухи гаснут, а вот печальные, пугающие — быстрее скорости звука.
И это уже наш диагноз. Готовность всего бояться и всё осуждать — это признак болезни, духовной болезни и старения.
Мы стали похожи на Свидетелей Иеговы.
У них в конце каждого журнальчика обязательно помещен список плохих новостей, призванных подтверждать близость конца света.
Если все должно погибнуть не позже чем послезавтра — значит, и сегодня всё уже очень плохо.
Всё должно быть плохо. «Доктор сказал в морг, значит, — в морг».

Впрочем, о. Серафим Роуз в эмигрантских кругах, осуждавших Московскую Патриархию, видел эту беду раньше:

«Они построили себе карьеру в Церкви на зыбком, хотя внешне и красивом фундаменте: на предпосылке, будто главная опасность для Церкви в недостаточной строгости. Но нет, истинная опасность сокрыта глубже — это потеря аромата Православия, чему они сами и способствуют, несмотря на всю свою строгость»[13]..

«Аромат Православия» можно передать одним дивным церковнославянским словом — радостопечалие.
Радость без печали — это баптисты и харизматы, которых народ уже прозвал «халлилуями».
Печаль без радости — это шизофрения.

А Православие не то и не другое.
Православие — это радость со слезами на глазах. Это — «вера, полная тревоги»[14].
Люди не должны превращаться в какие-то мутные стеклышки, не способные отразить Свет Господа.

Увы, слишком многие наши проповеди и издания написаны лишь тремя красками, причем теми, которым как раз не должно бы быть места в право-славии:

1. идеологический пустозвон («препрехом, победихом!»);
2. мертворожденный канцеляризм;
3. страхи и стоны.

И только улыбки, «миссионерской приветливости» почти не встретишь.

А кому же в этом мире и радоваться, как не христианам!

В декабре 2003 года в Саратове на улице подходит ко мне женщина с 10-летним мальчиком.
«Батюшка, благословите меня сына на отчитку в монастырь отвезти!».
Женщина завернута в три платка, глаза тоскливые. Мальчик стоит тоже вполне усмиренный и грустный…
А что, — спрашиваю в ответ, у него разве есть признаки одержимости? Он лает при чтении Евангелия, кусает священников?.. В чем его одержимость?
— «А он меня не слушается!».

Понятно. Замоленная мама признак роста своего сына и его мужской природы сочла за признак его бесноватости. Говорить бесоплезно.
Поворочиваюсь к ребенку, наклоняюсь к нему и шепчу: «я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты мне ответь на нее, ладно?». Получив молчаливый кивок, говорю: «Христос Воскресе!».
Прокатехизированное дите огрызается заученным шепотом: «Воистину воскресе…».
Не, говорю, так не годится. Давай громко!.. На четвертой попытке я пожалел, что я не Терминатор.
В смысле что у меня в глазу нет постоянно включенной видеокамеры. Потому что это была дивная картина: мальчик на всю улицу прокричал «Воистину воскресе!» и...
В общем, был Гэндальф серый, а стал Гэндальф белый.
Мгновенное преображение. Снова миру предстал радостный нормальный ребенок, сбросивший с себя искусственную кожу преждевременного исихазма.

Такого же счастливого человека я видел весной 2002 года в казанском Раифском монастыре.
Это был пятилетний мальчик, подобранный монахами: он спал на вокзале в коробке из-под обуви.
Ну так вот, мы посмотрели друг другу в глаза, и этот счастливый Кирюша вздыхает и шепчет: «Хочешь, я тебе покажу самое дорогое, что у меня есть?».
И показывает зимние сапожки, которые ему подарили монахи: первая в жизни вещь, ему подаренная! Причем он хохочет от счастья, ну и я с ним. И дело не в сапожках.
Просто климат жизни в этом монастыре — хороший. Там люди интересны друг другу и друг другу рады.

Таков критерий душевного и духовного здоровья: уметь замечать доброе и быть благодарным за него.

Но войдите с видеокамерой в обычный наш храм и снимите полиелей в субботу вечером. Праздник.
Хор гремит «хвалите имя Господне». Дома же при просмотре записи отключите звук.
И картинку с лицами прихожан покажите любому стороннему человеку (а лучше светскому психиатру) и спросите — что, по-Вашему, делают эти люди? Радуются они, ликуют или же унывают и скорбят?
Или попробуйте наложить туда другой звук, скажем, из мира Великого поста: «на реках Вавилонских тамо седахом и плакахом». В каком случае будет большее соответствие видеоряда и саунда?

Что мы черпаем из нашей веры — скорбь или радость?
Право-славящие мы или право-скулящие?

Мне очень дорог такой рассказ из Древнего Патерика.
Два молодых послушника пошли в город, там нагрешили, возвращаются в монастырь, и каются.
Старцы определяют епитимью, каждого запирают в отдельной келье: кайтесь, молитесь.
Через неделю открывают дверь первого монаха.
Он выходит весь исхудавший, покрасневшие глаза, бледные щеки.
Спрашивают его: «Что ты делал в эти дни?» «Я каялся и молил Господа простить мой грех».
Старцы говорят: «хорошо» и открывают вторую келью.
Второй монах выходит румяный, веселый. Спрашивают: «А ты что делал в эти дни?»
— «Я молился и благодарил Бога за то, что Он простил мне мой грех».
Старцы посовещались и сказали: «Оба пути равно хороши»[15].

Понимаете, это ведь вид духовной болезни, когда мы, слишком много помня о своих грехах, забываем о Боге. Это тоже идол — постоянная медитация о себе (пусть даже осудительная медитация на тему «какая я сволочь»).
Да подожди, ведь ты к Богу молишься, ты о Боге должен помнить, а не о своем прошлом.

В церковной традиции есть время скорби и время радости. |Наш суточный круг молитв полон покаяния. Но на границе Литургии иссякают покаянные молитвы.
Все молитвы Литургии — светлые:

«Благослови, душе моя, Господа… Хвали, душе моя, Господа».

Кстати, я думаю, одна из причин ферапонтовской контрреволюции в том, что у нас стали исповедоваться во время Литургии.
Получается абсурд: хор ликует от имени причастников (смысл Литургии: «святая — святым»), а сами виновники торжества скучились где-то в уголке и там бьют себя по персям и каются.
Когда я был семинаристом, однажды получилось так, что исповедь затянулась, и я не успел к причастию на ранней Литургии. И тогда решил остаться на позднюю обедню. В итоге получилось, что я впервые простоял Литургию, на которой причащался, не в очереди на исповедь.
Грехи мои был уже позади. А Причастие и вся Литургия — вот, передо мной.
И вдруг Литургия раскрылась передо мной в своем ликующем, радостном измерении…

Точно также осаживается покаяние в личных грехах накануне Страстной Седмицы и Пасхи.
За несколько дней до Пасхи прекращается великопостная покаянная молитва Ефрема Сирина, отменяются земные поклоны (исключение Типикон делает только для поклонов перед Плащаницей).
Почему ограничивается интенсивность покаянных молитв?
Потому что иначе тварь (твоя память о твоих делах) заслонит собой память о Творце.
Если я все время помню только о себе, о своих грехах, значит Бог остается где-то далеко.
Великий пост не будет путем к Пасхе, если навстречу ко мне Христос не сделает Свой шаг.
Сколько бы мы ни каялись, если бы Христос не пошел на крест, не были бы мы спасены.
На Страстной седмице наступают дни, когда ты должен чуть-чуть забыть о себе и вместе с Господом следовать за Ним в Иерусалим и дальше на Голгофу, во ад и затем к пасхальному воскресению.
Теперь ты должен вспоминать уже не свое прошлое, а путь твоего Спасителя.

В Православии нужно обрести какое-то равновесие между знанием своего греха и стремлением прочь от него — к Богу.

И не случайно в период Великого поста, в первые дни особенно, и в наших молитвах, и в наших храмах царит радостная атмосфера.
Если этой радости при начале Поста нет — значит покаяние наше «прелестно».
Прп. Исаак Сирин говорил, что покаяние — это трепет души перед вратами рая.
Значит, покаяние в христианской традиции — это вторичное чувство.

Святитель Григорий Нисский так пояснял смысл заповеди блаженств «блаженны плачущие, ибо они утешатся»:
Не всякий плачущий будет утешен.
Скажем, если человек плачет о потере кошелька, за этот плач он не получит небесной награды.
А если человек плачет о своих грехах?
Нет, и плач о грехах несовершенен. Ад полон людьми, которые плачут о своих грехах, но этот плач не спасает.
Григорий Нисский поясняет: блажен человек, который плачет о Боге.
Т.е. этот человек когда-то испытал радость богообщения, но затем это чувство и радость первой любви он утратил и мается без этого, и желает вернуть Господа в свою душу, в свою жизнь.
Такой плач будет утешен. Первичен свет, вторично всё остальное в жизни Православия.

Так именно свет первичен в православной иконе…
Знаете, в комитете комсомола МГУ я был ответственным за атеистическое воспитание студентов.
Но я честно признаюсь: это направление работы я завалил.
Я организовал только три мероприятия: концерт рок-группы «Воскресение» в подшефном ПТУ, экскурсию в Спасо-Андроников монастырь в музей иконописи; экскурсию в зал иконописи Третьяковской галереи.

Так вот, в Третьяковке был следующий эпизод: гид водит группу преподавателей и студентов с кафедры «научного атеизма» по залу, показывает на дивную икону XII века Николая Чудотворца и говорит: «А знаете, что необычно на этой иконе? Это первая икона, на которой иконописец придал греческому святому чисто русские черты лица». А затем гид оборачивается к нам, озирает нашу группу, показывает на меня пальцем и говорит: «Вот у этого юноши в старости точно такое же лицо будет». Штирлиц был на грани провала…

Но главное не это. С той поры всякий раз, когда смотрю на себя в зеркало, я вспоминаю этот эпизод и нахожу повод для покаяния: «Андрюша, какая же сволочь из тебя выросла!».

Икона — это мечта Бога о человеке, икона являет нам, какими бы Бог хотел нас видеть.
И когда ты сравниваешь этот замысел Бога о нас, дар Бога, приуготовленный для нас, с реальностью, вот тут-то и возникает нотка покаяния.

Покаяние рождается из первичного светлого ощущения призвания: ты мог бы быть иным.
Поистине, покаяние — это трепет души перед вратами рая.
А без предощущения рая и покаяние будет разрушительным…

Люди видят нашу показную нерастворенную скорбь — и потому обходят наши храмы стороной.
Мы в меньшинстве потому, что люди не хотят перенимать наши лица и наши глаза.

Чтобы не отпугивать детей, нужно прежде всего восстановить нормальную православную жизнь.
Такую жизнь, чтобы все остальные нам просто завидовали: «ну, почему они такие радостные?»…
Я проповедую церковную контрреволюцию — возврат к серафимову Православию, к Православию радости. Нужна серафимова Контр-революция. Нам нужно восстановление право-славия.

И в семьях и в школах звучит один и тот же вопрос: как сделать, чтобы сын или дочь пришли в храм.
А ответ очевиден: верьте так, живите сами так, чтобы ваши родные неверы вам завидовали.
Чтобы на вашем примере видели, что вера — это крылья, повод для полета, а не горб за спиной, который давит к земле.

Представляете, у церковной бабушки вырос неверующий внук.
И вот в воскресный полдень этот оболтус еле-еле — после трудовой дискотечной ночи — вытаскивает себя из постели. У него все плохо: и сил нет, и голову мутит, и воспоминания о вчерашнем нерадостные, а мысли о недалеком понедельнике вообще самые мрачные…
И тут вдруг распахивается дверь — и в дом влетает радостная бабушка, вернувшаяся с Литургии.
Представляете его реакцию: «Слушай, ба, а куда это ты с утра пораньше смоталась? И вообще, признайся, блин, чем ты колешься, что такая радостная ходишь!».

А если мы будем угрюмничать — глазки в пол, все нельзя, «как батюшка благословит», «спаси вас Господи» — то конечно, люди будут уходить куда угодно мимо такого Православия.
Люди видят в нашей вере черную дыру, высасывающую из нас человеческие чувства и реакции.
Как будто «дементор» нас зацеловал…
И это оттого, что мы в себе самих наращиваем сталагмит, не пропускающий свет от получаемого нами Причастия.
«Бог — Тот, Кто всегда дополняет, дает, дает… Но что мы приносим в мир из того, что получили?» — спрашивал митрополит Антоний Сурожский [16].
С этого вопроса, адресованного себе лично и можно начать путь возврата к прп. Серафиму.

Порой люди отстраняют от себя ссылку на прп. Серафима, отстаивая свое право на вековечную печаль: мол, батюшка Серафим и в самом деле каждого приходящего приветствовал «Радость моя, Христос воскресе!», но перед этим-то он три года на камне простоял...
Но этот аргумент означает, что вообще ни у кого из христиан нет права на радость о Христе.
Пока, мол не простоишь три года на камне — не имеешь права на радость!
Но радость-то у нас не о наших чемпионских успехах.
От них пользы мало — «закон ничего не довел до совершенства» (Евр. 7,19).
Радость христианина — о Боге, дарующем спасение.
И если мы не научились радоваться Евангелию — то и никакие посты и кафизмы не подарят нам православящую радость.

— Значит, православному человеку улыбаться можно?

— Слова св. Николая Японского и митрополита Кирилла Смоленского я только что уже приводил. Приведу и слова Псалмопевца:
«Блажени люди ведящие воскликновение».

Да, с некоторыми людьми, проведшими в православной среде несколько лет, происходят физиологические изменения: потихонечку у них атрофируются те лицевые мышцы, которые обеспечивают подъем уголков губ вверх.
Сила притяжения вкупе с постоянной памятью о своих грехах и о бренности жизни сей оттягивает эти самые уголки вниз. Улыбаться становится трудно и непривычно.
«Храм — не место для смеха!». Это верно.
Но храм и Церковь — не одно и то же.
И то, что неприлично в храме, оказывается вполне допустимо для церковного человека вне него.

Впрочем, и в храме иногда не удается обойтись без улыбки.
А как еще, скажите, реагировать на пылкие слова такой, к примеру, проповеди: «Протестанты отрицают иконы, Божию Матерь, святых, мощи, ангельскую иерархию, демонов — в общем — все что нам дорого!».

А за пределами храма — отчего же и не улыбнуться…
Грусть-тоска совсем не должны считаться видовым отличием православного христианина.

Тот, кто этого не понимает — просто здорово рискует.
В монастыре американского иеромонаха Серафима (Роуза) один послушник вывел из читаемых им духовных книг, что монахи — люди серьезные и смеяться им не пристало. Вести себя он старался соответственно.
В трапезной, когда настоятель (о. Герман) рассказывал забавные случаи, он сидел, потупясь, на лице не появлялось и тени улыбки.
Его спросили, в чем дело, и он ответил: «Духовной жизни такое не подобает! Здесь монастырь!»
Увы, созданная им для себя неулыбчивая «духовность» оказалась для него непосильным бременем.
В конце концов он сломался, оставил монастырь, а потом и христианство [17].

А уже в наши дни в одном из московских монастырей наместник заметил, что у молодых и не в меру ревностных послушников появляются признаки духовного нездоровья: они все обращались к нему за благословением на чтение литературы о стяжании непрерывной молитвы (исихазму)…
Когда в очередной раз послушники попросили у него инструкцию по созерцанию нетварного света, отец наместник вспомнил, что на днях его прихожанка-художница принесла ему книгу, изданную в сопровождении ее рисунков.
Книга была про Винни-Пуха.
Вот ее-то отец архимандрит взял со своего стола и обязал юных мистиков ее читать.
На их недоуменный вопрос — до каких пор им ее изучать, последовал ответ: «До охоты на Слонопотама! Этого вполне хватит»…
Через несколько дней ребята стали такими, какими и подобает быть в их возрасте, сбросив с себя маску преждевременного «старчества»[18].

Наконец, книжный анекдот (от о. Иоанна Охлобыстина):

— Скажите, — вопросил отца Савву молодой послушник, — Можно ли спастись?
— Практически невозможно, — ответил тот, — Но стоит попробовать.
— С чего же начать? — продолжил расспросы тот.
— Позвони маме, — посоветовал отец Савва.

Вообще прежде чем обожиться надо попробовать очеловечиться.
В попытке перепрыгнуть именно через эту ступеньку св. Ириней Лионский (II век) видел грех первых людей: «не став еще людьми, хотели стать богами».

Улыбка в церковном мире уместна просто потому, что Церковь — это мир людей.
У людей бывают разные представления о том, что остроумно, а что нет, что достойно улыбки, а что — плача. Но это спор о вкусах, а не о догматах.

— Такое ощущение, что церковные люди боятся, что Православие у них вот-вот отнимут, предадут… Оттого они так настороженны и печальны…

— Чтобы не было лишних страхов и разочарований, церковным людям надо говорить правду.
Сусальный лубок чреват расколами.
Ну что твердить, будто мы живем по древним апостольским правилам, будто Православная Церковь ни в чем не меняется, она соблюдает древние уставы и живет законоположениями древних святых отцов...
На самом-то деле это не так.
Ни в одном монастыре, ни в одном приходе Типикон полностью не соблюдается.
Вообще никогда в истории Церкви не соблюдались канонические правила в полном объеме…

Чтобы, заметив различие между реальностью и декларациями, человек не бросился в раскол, нужно предложить ему честный разговор о правилах выживания в самой Православной Церкви.

То есть как, войдя в Церковь, избежать слишком легких решений.
Как научиться слышать голос Церкви, определять его?
Как читать Библию?
Как читать святых отцов?
Как работать с каноническими правилами?
У нас господствует представление, что канонические правила — это просто инструкция.
Программу компьютерную вставили, и давайте по ней будем жить.

Но этого не было никогда в истории Церкви. Каноны — это мечта Церкви о себе самой.
Это Церковь, какой она хотела бы себя видеть. Это икона Церкви.
И наивно было бы считать, что все канонические правила, принятые в разные столетия по разным поводам, есть инструкция, которую надо одновременно и полностью исполнять здесь и сейчас.

Нужен честный разговор о сложности нашей церковной жизни, о ее в ряде случаев просто запутанности (ведь есть канонические правила, просто взаимно исключающие одно другое).

Пока этого честного разговора не будет, наши люди будут беззащитны перед лицом псевдоправославных сектантов.

Мы уже привыкли к тому, что человек с Библией в руке обличающий наши якобы ереси — это сектант.
Мы знаем, что связь между библейскими текстами и жизнью христианской Церкви не всегда прямолинейна, что порою священный текст взывает к нашему труду истолкования.
Но как баптисты или «свидетели Иеговы» превращают Библию в источник антицерковных цитат, так и псевдоправославные ревнители ценят сборники церковных правил лишь как повод к обличению духовенства.

Им кажется, что они «просто» цитируют святоотеческие правила.
Но это отнюдь не просто — ведь они по своему вкусу выбирают какие правила неприкасаемы, а на нарушение каких можно смотреть сквозь пальцы.
Церковные правила, например, запрещают вкушать пищу за одним столом с еретиками [19].
Но разве при посещении точек «общепита» наши ревнители опрашивают посетителей об их отношении к религии?
Зайдя в придорожную пельменную, анкетируют ли они ранее вошедших туда путников: «Атеисты тут есть? Мусульмане? Баптисты? Буддисты? Ну-ка, все вышли вон отсюда, а мне дайте двойную порцию!»?

Тогда почему себе они разрешают отступления от правил, ограждающих православных от общения с еретиками, но Патриарха неустанно честят за то, что когда-то он не счел нужным актуализировать аналогичное церковное правило, запрещающее молитвенное общение с католиками или лютеранами?

Вот это и есть самое трудное слово в богословии: «актуализация».
Кто, как и по каким основанием может решать, что именно из огромного и разноречивого наследия церковных преданий, нужно вспомнить именно этому человеку и именно в этой его ситуации.

Мнение, будто в Библии или у святых отцов мы найдем ответы на все вопросы, — это вполне баптистская и поверхностная установка.
Это не так, потому что ни в Библии, ни у отцов нет ответа на самый главный вопросы: что мне, Ивану Петровичу Сидорову надо делать, завтра в 10 часов 25 минут?

У отцов надо учиться жизни во Христе.
И тогда этот духовный опыт, который был у отцов, будет и в тебе и подскажет тебе, как действовать в новой ситуации.
Именно этот неформальный критерий и называется у нас Преданием.
Это некий вкус духовной жизни, церковной жизни.
То, что у апостола Павла называется обновлением совести.

Как бывает правильно поставленный голос, бывает и правильно поставленная душа.
Только такой человек не потеряется, читая Библию и творения святых отцов.
А если он всюду видит просто огромное собрание бесконечных авторитетов, приказов, то рано или поздно у него произойдет короткое замыкание и в душе, и в голове.
Один так советует, другой иначе — как понять, что относится именно ко мне и именно сейчас?

Ну вот, например, когда исполнять заповедь Христа о том, что если тебя ударили по одной щеке, подставь другую?

У нас были святые, которые буквально исполняли эти слова.
В Церкви были святые, которые были «толстее» любого Толстого.
«Пришли некогда разбойники в монастырь некоторого старца и сказали ему: мы пришли взять все, что есть в келье твоей. Он же сказал: что вам угодно, чада, то и берите.
Итак они взяли все, что нашли в келье, — и отошли.
Но забыли они только денежный кошелек, который там был сокрыт.
Взявши его, старец погнался за ними, крича и говоря: чада! возьмите, что вы забыли в келье» (см. Древний Патерик 16,20).

Но Александр Невский, когда гнался за крестоносцами по льду Чудского озера, разве он им что-то подобное кричал? «Братья, остановитесь, вы сожгли мой Псков, зайдите еще и в Новгород, пожалуйста»…

Для меня одно из самых замечательных открытий прошлого года — это рассказ об одном тверском алтарнике.
Этот пожилой уже человек, когда его начинают чем-то доставать, отбрехивается замечательной фразой: «Слушай дорогой, ты знаешь, я ведь в Церкви уже тридцать лет… Я ведь и убить могу».

Для неофита-интеллигента, который воспитан на Бердяеве — это, конечно, кощунство, это невозможный ответ.
А с моей точки зрения, ответ очень точный и остроумный.
Этот человек просто и в самом деле долго живет в Церкви и поэтому знает, что и в Библии, и в церковной истории были прецеденты и для одного поведения, и для противоположного.

Одни святые подставляли щеку, другие святые же вынимали меч.
Здесь нужно или обостренное совестное чувство или же хорошо церковно воспитанный разум, чтобы уметь различить — в каких случаях и как надо себя вести.

Иногда уйти от драки будет грехом, особенно когда под угрозу поставлена жизнь или честь другого человека, такого, который сам себя защитить не сможет.

Я люблю Православие за его неплакатность, за то, что в нем очень часто совмещается вроде бы несовместимое. Мало придти в Церковь, надо уметь жить в Церкви.

Мир Православия сложен.
Конечно, ответы у святых отцов и в Библии найти можно.
Но где программа, с помощью которой их надо искать?

И даже если ответ у отцов есть, не всегда можно воспроизводить те аргументы, которые они высказывали в пользу верного вывода. Язык богословия — это неизбежно язык притчи. А с притчами бывает так, что в одной аудитории быстро и правильно поймут, в каком отношении и почему проведена была параллель и, поняв главное, не будут настаивать на буквальном тождестве частностей. А вот в восприятии других людей именно эти частности затмят собою то, что самому рассказчику казалось главным в его в притче.

Вот пример аргументации, которая когда-то защищала церковную веру, а теперь способна лишь отталкивать от нее людей.
Блаж. Августин так поясняет необходимость греха и зла в общей гармонии Божьего мира:
Если бы в обширном и великолепном здании кто-либо был, как статуя, прикреплен неподвижно в одном углу, — он не мог бы понять красоты целого здания. Так точно и солдат не в состоянии понять порядка целого строя, будучи ничтожнейшим в нем звеном. Если бы отдельные слоги и буквы в поэме обладали жизнью и сознанием, они, наверное, не поняли бы красоты поэмы, в которой все вместе они составляют гармонию. Так и мы, люди, самыми нашими грехами, сами того не зная, служим красоте мироздания и диссонанс нашего греха разрешается гармонии целого (О музыке 11,30; О книге Бытия против манихеев 1,16,25–26).
В общем — «Молчать и держать равнение в строю!»…

Князь Евгений Трубецкой по этому поводу замечает, что порядок Августина — это холодный порядок казармы, а не любви. Это порядок, который пользуется людьми [20].
Современные люди скорее испугаются такого космического коммунизма.
Вряд ли им понравится перспектива стать «колесиками и винтиками» той машины, в которую при таком стиле проповеди в их глазах превратится Церковь.

Так что не все из даже имеющихся у отцов ответов стоит сегодня использовать.

А кроме того, есть вопросы, на которые и ответов не найти.
И тогда тем более необходимо обладать и даром логики формальной, и даром логики духовной, чтобы из тех заповедей, которые даны в Евангелии и у отцов, сотворить новый ответ на новый вопрос, который появился только в наше время.

По книге «Церковь в мире людей»

Примечания:

[1] Фудель С. И. Причастие вечной жизни // Собрание сочиений. Т. 2. М., 2003, С. 251 и 282.

[2] Житие старца Серафима Саровской пустыни иеромонаха пустынножителя и затворника. Муром, 1893, с. 312.

[3] «Я здесь совершенно один русский…». Письма Ревельского епископа Николая (Касаткина) из Японии. СПб., 2002, с. 42.

[4] «Отшельническая жизнь представляет ту опасность, что, отделившись от общения с людьми, они могут быть доступны гнусным и нечестивым помыслам и, исполнившись надменности и гордости, могут всех презирать и изощрять свои языки, осуждая или клириков или других монахов» (блаж. Иероним. Письмо 106 (130), Деметриаде // Творения ч.3. Киев, 1903, с. 342).
«Мы то и дело слышим о патологических случаях, когда вместо просвещенного благодатью Божией пастырского служения полуграмотные священнослужители запугивают свою паству. Несведущие в учении Церкви, не знающие ни догматов, ни канонов церковных монахи распространяют нелепые и ложные предсказания, сеют панику среди паломников» (Патриарх Алексий. Войдите в радость Господа своего. Размышления о вере, человеке и современном мире. М., 2004, сс. 87–88).
Пример такого рода полуграмотной панической (правда, не монашеской) проповеди — «Выдали людям так называемые медицинские полисы с ИHH. Некоторые православные не приняли их. А врачи, в свою очередь, без ниx не принимают больных. И вот ситуация: у прихожанки заболел зуб. Что делать? Поддавшись искушению, она решила: «Возьму полис на время, немножко попользуюсь, вылечу зуб и сдам обратно.» Допустим, так она и сделала — немножко попользовалась и сдала, но вслед за зубом у нее заболело еще что-то. Что делать? Снова брать и снова сдавать? Но нельзя забывать, что как нельзя немножко забеременить, так и нельзя немножко послужить Богу, а немножко диаволу. Здесь уж или «да», или «нет», а лукавство не пройдет. Евангелие учит нас постоянно, и поэтому, пользуясь его словами, можно сказать: отсеки и брось от себя все диавольские искушения и соблазны, лучше тебе без зyбa войти в жизнь, нежели со всеми зубами быть вверженной в геену огненную» (иерей Игорь (Селезнев). Отсеки. Проповедь священника // Свет Православия. г. Лысково Нижегородской обл. 5.7.2003 № 26 (298)).

[5] Из выступления митроплита Смоленского и Калининградского Кирилла, председателя Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата, на Съезде православной молодежи (14 мая 2001)

[6] «Наутро все поспешали в церковь, нарядившись в лучшие свои одежды… Все были одеты в лучшие свои платья, особенно женщины, и именно по случаю нового года и по любви их к св. Симеону» (архидиакон Павел Алеппский. Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в первой половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским. М., 2005, сс. 239 и 467).

[7] см. Герье В. Блаженный Августин. М., 2003, с. 169.

[8] С текстами Ветхого Завета сложилась та странная ситуация, когда перевод оказался древнее оригинала. Перевод с древнееврейского на греческий был исполнен в 3 веке до н.э. Так вот — рукописи с этим переводом древнее, чем те манускрипты, которые несут на себе собственно еврейский текст.

[9]«Одна из служащих Введенского храма чисто по-женски выразила свои ощущения и чувства, которые вызвал у нее образ Божией Матери «Аз есмь с вами, и никтоже на вы». Она произнесла такую фразу: «Наш храм посетило немало величественных, чудотворных икон Царицы Небесной, но перед этим образом мне почему-то хочется пасть ниц и умереть у Ее ног» («Аз есмь с вами, и никтоже на вы». Повествование о чудотворной иконе Пресвятой Богородицы. Свято-Георгиевский женский монастырь [Черниговская обл., Козелецкий район, с. Даневка]. Киев, 2001. С. 7).

[10] См. Православное обозрение М., 1876, т. 1. Март с. 610.

[11] См. Патриарх Алексий. Войдите в радость Господа своего. Размышления о вере, человеке и современном мире. М., 2004, с. 82

[12] авва Дорофей. Душеполезные научения и послания. Троице-Серигиева Лавра, 1900. с.179.

[13] цит. по: иеромон. Дамаскин (Христенсен). Не от мира сего. Жизнь и учение иеромонаха Серафима (Роуза) Платинского. М., 1995, с. 508.

[14] Так выражается Тертуллиан в связи с тем, что Бог не открыл нам дату конца — «чтобы полная тревоги вера испытывалась грозным ожиданием, всегда высматривая этот день и никогда не зная его, постоянно трепеща перед тем, на что постоянно надеется» (О душе. 33,11)

[15] Древний Патерик. М., 1899, с. 84.

[16] митр. Антоний Сурожский. Если мы не стали новыми, то пора начать все сначала. Доклад на ежегодной епархиальной конференции // Русская мысль, 12.8.98.

[17] Иеромонах Дамаскин (Христенсен). Не от мира сего. Жизнь и учение о. Серафима Роуза. М., 1995, С. 776

[18] см. Дублинский Г. Осторожно, неофит! // Сибирская православная газета. 2001, Тюмень, сентябрь.

[19] преп. Феодор Студит по этой причине запрещал общение в пище даже с императором-иконоборцем (см. Преподобный Феодор Студит. Послания. Ч. 2. М., 2003, с. 27).

[20] Трубецкой Е. Н. Религиозно-общественный идеал западного христианства. СПб., 2004, с. 85.


Обсуждение статьи:
   Ирина 14.05.2010 23:20:
Статья фантастическая! Ведь это все про нас - "воцерковленных самоучках" - когда впервые пришли в храм, услышали душевную радость внутри нас переполнявшую и испугались - ведь где находимся - надо лицо "держать", да посмотрев вокруг, сделали строгие лица, нахмурили брови на Литургии, и ну втискивать себя в рамки "благоговейного" поведения, как в обувь меньшего размера. А суть-то проста и прекрасна: "РАДОСТЬ МОЯ, ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!"
Спасибо большое Вам!
   Мария 18.12.2009 16:54:
Благодарю вас за замечательную статью! Столько всего прояснилось!
   Инна 29.10.2009 21:25:
Очень понравилась статья! Ободрила меня! Большое спасибо!

Особо понравилось:
"Вообще прежде чем обожиться надо попробовать очеловечиться."
"В попытке перепрыгнуть именно через эту ступеньку св. Ириней Лионский (II век) видел грех первых людей: «не став еще людьми, хотели стать богами»."

А этот описанный случай кое-что важное прояснил, что очень давно меня беспокоило:
...На их недоуменный вопрос — до каких пор им ее изучать, последовал ответ: «До охоты на Слонопотама! Этого вполне хватит»...

Прекрасная статья!


Добавить комментарий:
Ваше имя *:

Ваш комментарий:



Введите число на картинке(защита от спама): 

Внимание! Тексты, содержащие ссылки сохранены не будут!


Святителю отче наш, Феодосие, моли Бога о нас!
Диакон Андрей Кураев. Можно ли православным улыбаться? | Храм святителя Феодосия Черниговского
© 2009-2019 Храм свт.Феодосия Черниговского
(03179 Киев, ул. Чернобыльская, 2. тел. +38 066-996-2243)

По благословению Блаженнейшего Владимира, Митрополита Киевского и Всея Украины.

Главный редактор - протоиерей Александр Билокур , Ответственный редактор - Елена Блайвас, Технический редактор - Александр Перехрестенко

Rambler's Top100
Посетителей на сайте: 28